Книги по эзотерике, книги по магии, тексты по психологии и философии бесплатно.

Эрих Нойманн - Глубинная психология и новая этика. Человек мистический.

- 19 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Здесь мы вновь находим иерархический принцип новой этики, который исключает возможность кодификации этой этики и использования ее в качестве основы для формулирования общего закона "невзирая на лица". К числу основных открытий в новой этике относятся разнообразие человеческих типов и принадлежность людей, живущих в одну историческую эпоху, различным культурным уровням и стадиям развития сознания.

Разнообразие личностей и стадий развития сознания отражается в различных уровнях этического развития. Стадии зачаточного развития личности (например, когда эго находится на первобытной или инфантильной стадии развития) соответствует традиционная коллективная этика "Закон". С другой стороны, в случае высших типов личности, когда целостность достигла полного развития, авторитет "Голоса" вытесняет коллективный закон совести. В прежние времена этот феномен можно было наблюдать только у этических гениев.

* Цитата из "Фауста" Гете. (Прим. пер.)

Однако в настоящее время он уже затронул широкие круги индивидуализированного населения Запада. О развитии этой тенденции свидетельствует возросшая дифференцированность в подходе законодательства к определению ответственности человека в свете конституциональных и психологических факторов.

Отказ новой этики от карательного принципа также вписывается в тот же конфликт. Наказание всегда ориентируется на уничтожение, подавление и вытеснение отрицательного. Цель такого подхода заключается в том, чтобы вызвать не трансформацию личности в целом, а лишь "частичное этическое" изменение (реальное или иллюзорное) в сознательной психике.

Поэтому новая этика, опирающаяся на глубинную психологию, не заинтересована в наказании. Она может последовательно соглашаться с устранением элементов, которые коллектив не способен ассимилировать. Но при этом новая этика исходит вовсе не из карательного принципа или принципа своего предполагаемого морального превосходства. Она руководствуется сознанием своей психологической и биологической неспособности. Тот факт, что определенный организм не может переварить какое-либо вещество, свидетельствует не о его неудобоваримости, а о неспособности организма ассимилировать это вещество.

Первые попытки осуществить на практике новую этику можно наблюдать в различных сферах, например, в либерализации старой тюремной системы, в благотворительной деятельности по отношению к преступникам и в признании в уголовном законодательстве приемлемости психологических открытий. В этом же направлении независимо друг от друга развиваются события, отправной точкой которых служат в корне отличные идеологии. Этот факт лишь подтверждает правильность нашего предположения о том, что в психической структуре современного человека происходит общий сдвиг, связанный с упадком старой этики и зарождением новой.

От нас требуется "независимая и ответственная проработка" нашего зла. Но отсюда следует, что осознание должно рассматриваться как моральное обязательство. Существенное значение этого требования, в котором стремление европейца к научным знаниям совпадает с устремлениями новой этики, становится понятным, когда мы сознаем масштаб разрушений, вызванных в индивиде и коллективе бессознательным с помощью вытеснения. Внутреннее опустошение людей (индивидов и целых народов), вызываемое ложью, которая скрывается в вытеснении и фатальном нежелании взглянуть в лицо реальности, приводит порой к ужасу.

На первый взгляд может показаться, что принцип обмана воцарился на том месте, которое в старой этике занимало зло, и все, произошедшее в новой этике, сводится к изменению содержания того, что считается злом. Но в действительности здесь речь идет о другом. Принцип истины в новой этике связан с подлинностью взаимосвязей между эго и бессознательным. Этический долг сознательности предполагает, что сознание призвано выполнять роль органа формирования и регулирования отношений со всем психическим, то есть отношений между содержания-ми бессознательного и сознательной психикой. Выполнение этой задачи не зависит от характера содержания, привносимого в отношения с сознанием, и от того, каким это содержание является с точки зрения старой этики - хорошим или плохим. С этической точки зрения, решающим фактором теперь становится критерий истины. В этом контексте проявление и объем самосознания необходимо рассматривать как ценность в этическом, а не научном понимании этого термина.

Признание существования личностного зла есть "добро". Быть слишком добрым, то есть стремиться выйти за пределы фактически существующего и возможного добра есть "зло". С этической точки зрения, зло, осуществляемое осознанно (что всегда предполагает наличие полного сознания своей ответственности), то есть такое зло, от которого субъект не стремится уйти, есть "добро". Вытеснение зла, сопровождаемое инфляционным завышением самооценки, есть "зло", даже когда оно проистекает из "позитивной установки" или "доброй воли".

На первый взгляд может показаться, что новая этика и сознательность, а также особая роль сознательной психики и эго, характеризуются чрезмерной рационалистичностью и при этом недостаточно учитывается инстинктивная, то есть бессознательная форма сосуществования со злом человека как некоторой совокупности. В дальнейшем, однако, мы сможем убедиться в том, что, несмотря на свою особую роль, эго не является последней инстанцией в принятии решений в новой этике.

Сознательное совершение зла составляет прямую противоположность "сублимации" в том виде, как ее понимал Фрейд. Сублимация рассматривается как некая уловка, с помощью которой зло "лишается своих природных свойств" и затем используется для выполнения культурных задач. Но фрейдовская сублимация такого типа является примером бессознательной адаптации, и поэтому ее нельзя рассматривать как сознательную реализацию либидо. Когда "кровожадная" личность, в природе которой заключен избыток агрессивно-инстинктивных элементов, становится мясником, солдатом или хирургом, мы имеем пример такой сублимации, в которой первобытное побуждение пролить кровь удовлетворяется в санкционированных обществом и культурой формах. В данном контексте мы не можем рассматривать столь неясный предмет, как сублимация, и проблему ее реализации. Поэтому мы ограничимся лишь несколькими замечаниями по этому вопросу.

Сублимация может иметь место в тех случаях, когда в "унаследованной структуре поведения" уже существует "предрасположенность к превращению эгоистических стремлений в социальные".*

* Sigmund Freud. "For the Times on War and Death"

Однако там, где существует такая структура, отсутствует этическая проблема. С другой стороны, опыт показывает, что сублимация, которая носит добровольный характер (то есть осуществляется под руководством эго и сознательной психики), может иметь место лишь в весьма ограниченных пределах. В действительности эго не способно переориентировать врожденные инстинктивные тенденции на достижение культурных целей.

При наличии такой возможности мы попадаем в порочный круг старой этики; сублимация такого типа очень часто достигается за счет заразных миазмов, возникающих при вытеснении и подавлении бессознательных элементов, не поддающихся сублимации. Нам известны имена сублимированных святых, чьи "незапятнанные" (с точки зрения старой этики) жизни свободны от переживаний сексуальности и полны братской любви, во всяком случае, на сознательном уровне. Но наша обостренная интуиция безошибочно замечает адский ореол, который так часто исходит от святости такого рода. На периферии ее лучезарно чистого центра мы обнаруживаем ее противоположность - корону извращенно-сексуальных фантазий, которые ниспосылаются "сатаной" в качестве искушения, и кроваво-огненную окружность, в которой подвергаются преследованиям неверующие, всю бесчеловечную жестокость, пожары, пытки, погромы и крестовые походы, которые придают лживый оттенок братской любви и "сублимациям" сознательной психики.

Этот тип святости вызывает у нас отвращение, независимо от того, в какой форме она проявляется, будь то святость инквизитора или святость партийного босса, потому что мы знаем, что все эти явления суть один и тот же феномен, и различие между ними заключается лишь в одеяниях и исторических эпохах, а не в степенях человечности или бесчеловечности.

Необходимым следствием "абсолютного обязательства" старой этики является концепция "первородного греха", которая отражает невозможность выполнения абсолютного обязательства. Из этого положения логически вытекает неприятие "жизни в этом мире", земли и земного и, в конечном счете, самого человека. Во всех проявлениях бегства от жизни, например, при девальвации эго, вызванной непреодолимым сознанием греховности, или при инфляции эго, граничащей с возведением индивида в ранг святого, человек фактически спасается от "нижней" стороны мира, устремляясь к небу как символу позитивного и доброго.

В отличие от этой установки, новая этика с ее признанием правомерности существования отрицательного отражает как самоутверждение современного человека, так и его примирение с землей и жизнью в этом мире. Характерно, что новая ориентация всегда проявляется под знаком нисхождения в ад и даже договора с дьяволом.

Союз Фауста с Мефистофелем - это союз человека с тенью и злом, который позволяет ему изведать всю полноту жизни, спускаясь к Матерям и поднимаясь к Вечно Женственному. Это странствие не обходит стороной чувство вины, а проходит через весь мир живого, проникая глубоко в языческий пласт реальности, который лежит в основе иудейских и христианских слоев. В период истории, который наступил после Фауста, из бессознательной сферы современного человека непрестанно возникает фигура Пана - прототипа христианского дьявола, его полная и без сокращений версия. В качестве хранителя тайн природы Пан принес с собой ключ к познанию глубин. Теперь искуситель не отвергается, а находит признание, поскольку в настоящее время "спастись может" только тот, кто "всеми силами стремится к цели", не избегая опасностей падения и хаоса.

Признавая зло, современный человек признает правомерность существования мира и индивида в опасной, двойственной природе, которая составляет неотъемлемую часть мира и самого человека. Это самоутверждение необходимо понимать как глубинное утверждение нашей человеческой всеобщности, которая охватывает бессознательное и сознательную психику. Центром этой всеобщности является не эго (которое является центром сознания) и не так называемое супер-эго, а Самость. Она является предельным представлением для сознательного ума, поскольку он не способен рационально постигнуть Самость. И тем не менее мы можем сказать несколько слов о возникновении Самости и форме, в которой она проявляется.

Прежде чем приступить к рассмотрению идеи Самости на основе сопоставления с супер-эго, мы приведем одну простую аналогию, которая, вероятно, поможет разъяснить природу этого понятия. При рассмотрении многообразия взаимодействий в человеческом теле и в невероятно сложных иерархиях взаимосвязей между биохимическими и нервно-психическими процессами (среди которых лишь отдельные частные системы могут в полной мере быть постигнуты наукой) мы прекрасно понимаем, что это тело функционирует как единый организм, обладающий некоторой всеобщностью. Все частные системы, от ультрамикроскопических процессов (наблюдаемых и ненаблюдаемых) в отдельной клетке до таких основных систем, как кровеносная или нервная система, функционируют согласованно, настраиваясь друг на друга в симфонии взаимозависимости.

- 19 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться
_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _